Дэвид Вебер — Прекрасная дружба


I

Лазающий-Быстро запрыгнул на ближайшее дерево, но притормозил у первой же развилки, чтобы тщательно вылизать липкие передние и средние лапы. Он ненавидел перебираться с дерева на дерево по земле сейчас, когда на смену дням холода пришли дни грязи. Не то, чтобы он очень любил снег, отметил он про себя с коротким смешком, но, по крайней мере, тот просто таял и стекал с его меха, а не склеивал его в сосульки, которые, высохнув, становились твердокаменными. Но в теплой погоде есть и свои преимущества — и он принюхался он к ветерку, который шелестел между почек, только начинающих набухать на почти голых ветвях. Обычно он бы взобрался на самую верхушку дерева, чтобы насладится тем, как ветер ерошит его мех, но на сегодня у него были другие планы.

Закончив приводить себя в порядок, он поднялся на задних лапах в развилке ветвей и обшарил окрестности своими зелеными глазами. Никого из двуногих видно не было, но это почти ничего не значило: двуногие горазды на сюрпризы. Клану Яркой Воды, к которому принадлежал Лазающий-Быстро, до недавних пор они редко попадались, но другие кланы наблюдали за двуногими уже дюжину полных смен сезонов. Было очевидно, что они умели делать вещи, недоступные Народу. Среди прочего был и способ наблюдения издалека — настолько “издалека”, что Народ не мог ни услышать, ни почувствовать, ни тем более увидеть наблюдателей. Но пока что Лазающий-Быстро не обнаружил признаков наблюдения за собой, и он плавно скользнул на соседний ствол, пересекая поляну по соединенным ветвям.

Его клан не был слишком встревожен появлением первой летающей штуки, из которой вышли двуногие, чтобы расчистить поляну, ибо другие кланы, территория которых уже подверглась вторжению, предупредили их, чего стоит ожидать. Двуногие могли быть опасными, и они меняли все вокруг себя, но они не походили на клыкастую смерть или снежных охотников, которые зачастую убивали без разбору или в собственное удовольствие. Разведчики и охотники, такие как Лазающий-Быстро, наблюдали за теми первыми двуногими, затаившись под прикрытием листвы высоко на деревьях. Пришельцы принесли с собой странные вещи. Некоторые блестели или мигали огоньками, другие стояли на длинных ногах, их переносили с места на место и глядели сквозь них. Кроме того, двуногие вбивали колышки из странного не-дерева в землю. Певцы памяти Яркой Воды изучили песни других кланов и пришли к выводу, что все это какие-то орудия. Лазающий-Быстро не собирался оспаривать их заключение, но тем не менее орудия двуногих были столь же не похожи на топорики и ножи Народа, сколь материал из которого они были изготовлены не походил на кремень, дерево или кость которые использовались Народом.

Все это объясняло, почему за двуногими следовало наблюдать очень внимательно... и в полной тайне. Представители Народа были невелики, но быстры и умны. Их топорики, ножи и владение огнем давали им возможности недоступные более крупным, но менее умным созданиям. Но самый мелкий двуногий превосходил ростом Народ больше чем вдвое. Даже если бы их орудия были не лучше имевшихся у Народа (а Лазающий-Быстро знал, что они намного, намного лучше), их больший размер должен был сделать их более эффективными. Хотя пока не было оснований считать, что двуногие представляют собой угрозу для Народа, но не было и оснований для обратного. Поэтому Народу несомненно повезло, что за двуногими было так легко шпионить...

Лазающий-Быстро остановился, достигнув последней ветви. Посидел несколько долгих мгновений в полной неподвижности, за исключением передней лапы, которой он разглаживал усы, невидимый в своей серо-кремовой шубке на фоне стволов и усыпанных почками ветвей. Он внимательно вслушивался ушами и мозгом. Уши его вздрогнули, когда он почувствовал слабый мыслесвет означающий присутствие двуногих. Это не было ярким, четким разговором, как у Народа. Двуногие, судя по всему были мыслеслепыми. Но было что-то... притягательное в этом мыслесвете. Что странно, поскольку кем бы они ни были, двуногие были совершенно непохожи на Народ.

После появления двуногих двенадцать смен сезонов назад певцы памяти каждого клана отправили свои песни как можно дальше, охватывая весь Народ. Они искали у всех кланов любую песнь, которая могла бы рассказать — хоть что-нибудь — об этих странных созданиях и том, откуда они пришли... или хотя бы зачем. Ответов на эти вопросы не нашлось, но певцы памяти кланов Танцующей Синей Горы и Быстро Бегущего Пламени припомнили очень старую песню — возрастом почти в две сотни смен сезонов. Она ничего не объяснила о происхождении и целях двуногих, но рассказала о самой первой встрече Народа с ними.

Разведчик видел, как они спустились с самого неба в блестящей яйцеобразной штуке в огне, грохоча ужаснее любого грома. Уже одного этого хватило, чтобы Народ того времени попрятался по убежищам и наблюдал за пришельцами, только прячась в листве и тенях — примерно так же, как Лазающий-Быстро. К первому разведчику, наблюдавшему появление хозяев серебряного яйца, вскоре присоединились другие. Они наблюдали этих увлекательных созданий с безопасной дистанции, не приближаясь к вторгнувшимся пришельцам. Возможно, со временем они бы попытались, если бы не попытка клыкастой смерти пообедать одним из двуногих.

Народ не любит клыкастую смерть. Эти гигантские создания внешне во многом похожи на Народ (только гораздо крупнее), но, в отличие от них, совсем не умны. Но при их размерах им и нет нужды быть умными. Клыкастая смерть — это самый крупный, сильный и смертоносный хищник мира. В отличие от Народа, они зачастую убивают просто для развлечения и не боятся ни одного из живущих созданий... за исключением Народа. Клыкастая смерть не упустит случая съесть одинокого разведчика или охотника, если тот будет достаточно глуп, чтобы дать себя поймать на земле, но даже клыкастая смерть не приблизится к сердцу владения какого-либо клана. Величина не спасет ее, когда весь клан обрушится с деревьев на нарушителя.

Однако клыкастая смерть, покусившаяся на двуногого обнаружила тем самым еще одно существо, которого ей стоило бы опасаться. Никто из наблюдателей Народа раньше не слышал ничего подобного оглушительному “Крррак!” изданному трубообразным предметом в руках двуногого. Уже прыгнувшая клыкастая смерть сделала сальто, рухнула на землю и осталась лежать без движения истекая кровью из сквозной раны.

Преодолев первоначальный шок, видевшие это разведчики пришли в бурный восторг от постигшей клыкастую смерть судьбы. Однако чтобы ни убило ее одним ударом, оно, конечно, могло убить и представителя Народа, и, в результате, было принято решение продолжать избегать двуногих до тех пор, пока не удастся узнать о них побольше. К сожалению, разведчики еще продолжали прятаться, когда, примерно через четверть смены сезонов, двуногие разобрали свои странные квадратные жилища, забрались в свое яйцо и снова исчезли в небе.

Все это происходило давным-давно, и Лазающий-Быстро сожалел, что никто тогда не узнал о них больше. Он понимал, что осторожность была необходима, но все равно жалел, что разведчики клана Танцующей Синей Горы не были чуть-чуть менее осторожными. Возможно, тогда Народ смог бы догадаться, чего же хотели двуногие — или как вообще следует Народу вести себя с ними — за время прошедшее с их первого появления и до их возвращения.

Лазающий-Быстро полагал, что те, первые, двуногие были разведчиками, подобно ему самому. Безусловно, отправить вперед разведчиков было разумным шагом. Любой клан поступил бы также, задумав расширить свою территорию или откочевать на другое место. Но, в этом случае, почему же прошло столько времени до появления переселенцев? И почему двуногие разбрелись столь редко? Чтобы возвести то жилище на поляне, за которым он наблюдал, потребовался труд более дюжины двуногих с их хитрыми инструментами, и оно было так велико, что смогло бы вместить в себя весь его клан. Однако строители, закончив работу, просто ушли. Строение простояло совершенно пустым десять с лишним дней, но даже и теперь в нем жило только трое двуногих. Причем один из них — если Лазающий-Быстро не ошибся — был детенышем. Иногда он задумывался, что же случилось с братьями и сестрами по помету этого детеныша, но самым важным было то, что такое разбросанное расположение жилищ двуногих безусловно должно было лишить их какой-либо связи друг с другом.

В частности поэтому многие наблюдатели полагали, что двуногие отличаются от Народа во всех отношениях, не только размером, формой или используемыми инструментами. В конце концов именно способность общаться сделала Народ Народом. Только немыслящие создания — такие как клыкастая смерть, или снежный охотник, или те на кого охотился сам Народ — жили сами по себе. Значит, если двуногие не только мыслеслепы, но и стараются избегать себе подобных, они просто не могут быть народом. Но Лазающий-Быстро с этим не соглашался. Он не мог связно объяснить почему, даже самому себе, но все равно был убежден, что двуногие были народом, хотя бы в каком-то смысле. Они увлекли его, и он слушал песню о первом прибытии двуногих с их яйцом снова и снова, потом, что все еще пытался понять чего же они хотели, и потому что даже сейчас эта песня доносила обертоны чего-то, что он и сам почувствовал в двуногих, за которыми наблюдал.

К сожалению, та песня сильно сгладилась и выцвела, пройдя через слишком многих певцов, прежде чем Поющая-Истинно впервые спела ее в клане Яркой Воды. Такое часто случалось со старыми песнями, или теми, которые передавали от певца к певцу на большие расстояния, а эта песня была и старой, и пришедшей издалека. Ее картины оставались четкими, но каждый из певцов, предшествовавших Поющей-Истинно, изменил и затемнил ее. Лазающий-Быстро знал, что делали двуногие, но ничего о том, почему они это делали, и наложение личностей столь многих певцов размыла мыслесвет, зафиксированный наблюдателями.

Лазающий-Быстро поделился своими наблюдениями о “своих” двуногих только с Поющей-Истинно. Доложить певцу памяти было его долгом, и он его исполнил. Но упросил Поющую-Истинно оставить пока его подозрения только в своей собственной песне, считая, что кое-кто из остальных разведчиков бурно посмеются над ними. Поющая-Истинно не смеялась, но и не торопилась соглашаться с ним, и он знал, что она страстно желала самой отправится в клан Танцующей Синей Горы или Быстро Бегущего Пламени чтобы услышать ту первоначальную песню от их старших певиц. Однако это было невозможно. Певцы били сердцем клана, хранителями его памяти и распространителями мудрости. Они всегда были самками и риск потери хоть одной был недопустим, чего бы там не захотелось Поющей-Истинно. Если только клан не был настолько удачлив, чтобы иметь певиц в избытке, он всегда их защищал от опасных занятий. Лазающий-Быстро это осознавал, но последствия для него лично были несколько тяжелее, чем для остальных разведчиков и охотников клана. Непросто быть братом певицы памяти, когда она решит в очередной раз надуться из-за ограничений свободы, которые накладывала ее роль на нее... и которых не было у него.

Лазающий-Быстро снова тихо хмыкнул (это было безопасно: Поющая-Истинно была слишком далеко, чтобы почувствовать его мысли), затем осторожно переполз на последнее дерево. Он поднялся до верхних ветвей и устроился на помосте из ветвей и листьев. Дни холода оставили следы, требующие починки, но торопиться нет нужды. Помост в целом еще мог послужить, а до того, как медленно разворачивающиеся листья снабдят его необходимым материалом, пройдет еще немало дней.

Кое в чем он не будет рад развернувшейся листве. Без нее солнечный свет легко проникал сквозь тонкие верхние ветви и проливался вниз нежным теплом. Лазающий-Быстро вытянулся на животе со вздохом удовольствия. Он сложил передние лапы под подбородком и приготовился к длительному ожиданию. Разведчики быстро учатся быть терпеливыми. Если же нет, то вокруг них есть достаточно “учителей” — от падений до голодной клыкастой смерти — чтобы помочь усвоить урок. Лазающий-Быстро никогда не нуждался в таких “помощниках”, что сыграло свою, даже большую чем родство с Поющей-Истинно, роль в том, что он был вторым по старшинству после Короткого Хвоста, главы разведчиков клана Яркой Воды... и в том что именно он был избран для наблюдения за появившимися двуногими.

Он ждал, греясь без движения в лучах света и наблюдая за каменным жилищем двуногих в центре поляны.

 

II

— Повторяю, Стефани! — сказал Ричард Харрингтон. — Я не хочу, чтобы ты шаталась по лесу одна, без меня или мамы. Понятно?

— Но, па-а-апа... — начала было Стефани, но сама же оборвала себя, когда отец сложил руки на груди. Затем он начал слегка постукивать по ковру правым носком, и ее сердце сжалось. Ничего не получается, и проявившийся недостаток способностей к... переговорам раздражал ее не меньше, чем тот самый запрет, которое она старалась обойти. Ей было одиннадцать земных лет, она была единственным ребенком в семье, дочерью, и прелестной, как бутон розы. Все это давало ей определенные преимущества, и она отлично научилась вить из отца веревки, едва начав говорить. Впрочем, она подозревала, что обязана своим успехом по большей части тому, что отец совсем не возражал против того, чтобы из него вили веревки, но какая разница, если у нее получалось. К сожалению мать всегда была орешком покрепче... и даже отец был готов самым бессовестным образом оставить надлежащую ему гибкость, коли считал, что это оправданно.

Вот как сейчас.

— Конец обсуждению, — произнес он со зловещим спокойствием. — Если ты не видела здесь гексапум или скальных медведей, еще не означает, что их здесь нет.

— Но я просидела взаперти всю зиму, и мне нечем было заняться, — заявила она как можно убедительнее, легко подавив укол совести при мысли о том, что нарочно не упомянула снежные бои, катание на лыжах, санках и другие развлечения. — Я хочу выбраться отсюда и все посмотреть!

— Я знаю, солнышко, — более нежно произнес ее отец, протягивая руку, чтобы взъерошить ее кудрявые темные волосы. — Но снаружи опасно. Ты же знаешь, это не Мейердал.

Стефани закатила глаза, приняв мученический вид, и он тут же пожалел о том, что не удержался от последнего предложения.

— Если ты действительно хочешь чем-то заняться, почему бы тебе днем не съездить в Твин Форкс с мамой?

— Потому что Твин Форкс — это полный ноль, папочка.

В ответе Стефани прозвучало отчаяние, хотя она знала, что это тактическая ошибка. Даже такие исключительные родители, как у нее, начинают упрямиться, если спорить с ними слишком эмоционально, но ведь в самом деле! Пускай Твин Форкс был самым близким к харрингтоновскому поместью “городом”, но в нем было не больше пятидесяти семей, и почти все среди горстки местных детей были полными недоумками. Никого из них не интересовала ксено-ботаника или иерархии биосистемы. Более того, они были настолько безмозглыми, что проводили большую часть свободного времени, пытаясь поймать что-нибудь достаточно маленькое, чтобы его можно было держать в качестве домашнего животного, совершенно не задумываясь о том, какой вред могут нанести “любимцам” в процессе. Стефани не сомневалась, что любая попытка допустить этих тупиц к своим исследованиям довольно быстро бы привела бы к ссоре, а то и паре фингалов. Если бы папа с мамой не настояли на том, чтобы утащить ее с Мейердала, когда ее только-только приняли в программу “юный лесничий”, она бы уже была бы на своей первой выездной практике. Она не виновата, что этому не суждено сбыться, и самое меньшее, чем они могли бы это компенсировать, это разрешить ей исследовать их собственные земельные угодья!

— Твин Форкс — не полный нуль, — твердо сказал ее отец.

— Нет, нуль, — ответила она, скривив губы, и Ричард Харрингтон сделал глубокий вдох.

Он мысленно отступил, набираясь терпения, этого самого важного из родительских качеств. Слегка виноватый вид Стефани немного облегчил эту задачу. Она не хотела покидать всех, кого знала на Мейердале, и ему было известно, с каким нетерпением она ждет леснической практики, но Мейердал был заселен уже более тысячи лет... в отличие от Сфинкса. Мало того, что самых опасных хищников Мейердала согнали в специально созданные для них заповедные зоны из нетронутой дикой природы, но егеря Лесной службы заботливо опекали учащихся, и заповедники, где они проводили занятия, были плотно перекрыты системами спутниковой связи и наблюдения и мгновенно реагирующими службами неотложной помощи. Напротив, в бескрайних лесах Сфинкса не только не было связи и наблюдения, но в них водились хищники вроде пятиметровой гексапумы (и только чуть-чуть менее опасного скального медведя), и они были совершенно неисследованны. Сфинксианская растительность на две трети была вечнозеленой, даже здесь, в некоем подобии полутропической зоны, поэтому даже лучшая топографическая аэросъемка с трудом могла что-то уловить сквозь густой зеленый покров. Пройдет не одно поколение, прежде чем человечество только начнет составлять полную картину миллионов других видов, которые несомненно обитали в тени этих деревьев.

По этим причинам о повторении вчерашней экскурсии на природу в одиночку не могло быть и речи. Стефани поклялась, что далеко не уходила, и он верил ей. Несмотря на свое упрямство и своеволие, она была честным ребенком. Кроме того, она взяла наручный комм, поэтому на самом деле она не осталась без связи, и они смогли бы обнаружить ее по сигналу комма, если бы она попала в беду. Но все это было несущественно. Она его дочь, он любит ее, и все наручные коммы на свете не приведут воздушную машину вовремя, если ей встретится гексапума.

— Послушай, Стеф, — наконец произнес он. — Понимаю, что Твин Форкс не представляет ничего особенного по сравнению с Холлистером, но это лучшее из того, что есть. И он еще будет расти. Поговаривают даже о том, чтобы установить свою собственную площадку для шаттла к следующей весне!

Стефани с трудом удержалась от того, чтобы снова не закатить глаза. Назвать Твин Форкс “ничем особенным” по сравнению с мегаполисом Холлистером — это все равно как сказать, что на Сфинксе было “немного” снега. А учитывая долгий, вялотякущий, бесконечный год на этой дурацкой планете, к следующей весне ей будет почти семнадцать земных лет! Ей еще не исполнилось десять, когда они приехали... прямо к началу снегопадов. Которые шли без остановки следующие пятнадцать земных месяцев!

— Прости меня, — тихо сказал отец, читая ее мысли. — Прости меня, что в Твин Форксе неинтересно, и что не хотела уезжать с Мейердала. Мне жаль, что я не могу позволить тебе гулять самой по себе. Но я не могу иначе, милая. И, — он строго посмотрел в ее карие глаза, стараясь не замечать слезы, внезапно наполнившие их, — ты должна дать слово, что в этом случае будешь поступать так, как мы с мамой тебе скажем.

* * *

Стефани угрюмо прошлепала по грязи к веранде с покатой крышей. На Сфинксе у всех построек были только покатые крыши, и, позволив себе выпустить глубокий, прочувствованный вздох, она плюхнулась на ступеньки веранды и стала размышлять о том, почему это так.

Разумеется, все дело в снеге. Даже здесь, вблизи экватора Сфинкса, годовые осадки измерялись в метрах — во многих метрах, хмуро подумала она — и домам были необходимы в покатых крышах, чтобы сбрасывать всю эту замерзшую воду, особенно на планете, чья гравитация на треть превышала земную. Хотя Стефани никогда не была на Старой Земле... или каком-либо мире, который бы ни считался остальным человечеством планетой с “высокой гравитацией”.

Она опять вздохнула, с оттенком томительной грусти, и посетовала на то, что ее пра-пра-пра-пра-и так далее-деды вызвались участвовать в Первой Волне Мейердала. Родители постарались объяснить ее, что это значило, вскоре после ее восьмого дня рождения. Стефани уже слышала слово “джини”, хотя и не понимала, что, по крайней мере технически, оно относилось и к ней, но она тогда училась в школе всего четыре года. Курс истории еще не коснулись Последней Войны на Старой Земле, так что ей неоткуда было знать, почему кто-то все еще столь резко реагировал на любую идею видоизменить человеческий генотип... и почему “джини” считалось такими людьми самым грубым словом в стандартном английском.

Теперь-то она знала, хотя по-прежнему считала глупым любого, кто разделял подобные взгляды. Конечно, био-оружие и “суперсолдаты”, в спешке изготовленные для Последней Войны, оказались плохой идей, и ущерб, который они причинили Старой Земле, был ужасен. Но все это произошло пятьсот земных лет назад и не имело никакого отношения к людям из первых волн Мейердала или Квелхоллоу. Наверное, хорошо, что первые поселенцы Мантикоры покинули Солнечную систему до Последней Войны. Их архаическим криогенным кораблям понадобилось более шести земных столетий, чтобы закончить путешествие, поэтому они пропустили все события... а заодно и предрассудки, ими вызванные.

Впрочем, нельзя сказать, что изменения, созданные генетиками для колонистов Мейердала, особенно заслуживали чьего-то внимания. При равной массе, ткани мышц Стефани были на двадцать пять процентов эффективнее чем у “чистых” людей, а ее обмен веществ был на двадцать процентов быстрее, чтобы обеспечить энергией эти мышцы. Также существовало несколько незначительных изменений в респираторной системе и системе кровообращения, некоторое усиление скелета. Изменения были задуманы доминантными, так, чтобы они были у всех ее потомков. Но ее тип джини абсолютно свободно мог иметь потомство с чистыми людьми, поэтому с ее точки зрения все эти изменения не были чем-то особенным. Зато они означали, что, поскольку ей и ее родителям было нужно меньше мышечной массы для определенной силы, они идеально подходили для колонизации планет с высокой гравитацией, не рискуя превратиться в коренастых качков. Тем не менее, когда она приступила к изучению Последней Войны и некоторых антигенетических движений, то пришла к выводу, что папа с мамой были не так уж не правы, предупреждая ее, чтоб она не рассказывала об этом чужим людям. Помимо этого, Стефани редко думала на эту тему, разве что размышляла иногда, с некоторым сожалением, что, если бы они не были джини, то высокая гравитация обитаемых планет бинарной системы Мантикоры могла бы помешать родителям вот так просто утащить ее к чертям на кулички.

Она пожевала нижнюю губу и откинулась назад, позволив взгляду свободно скользить по затерянной долине, где она застряла по их воле. Высокая зеленая крыша главного дома была единственным красочным пятном на фоне все еще голого частокола деревьев и королевских дубов, окружающих ее. Но она не собиралась позволить чему-то развеять ее мрачное настроение, и потребовалось совсем немного усилий, чтобы решить, что зеленый был дурацким цветом для крыши. Что-нибудь темное и тускло-коричневое, или даже черное устроило бы ее гораздо больше. И раз уж речь зашла о неподходящих строительных материалах, то почему нельзя было использовать что-то более яркое, чем натуральный серый камень? Да, так обошлось дешевле всего, но чтобы добиться достаточной изоляции от зимы Сфинкса, стены пришлось делать больше метра в ширину. Все равно что жить в подземелье, подумала она... затем остановилась, чтобы посмаковать это сравнение. Оно идеально подходило ее нынешнему настроению, и она отложила его для будущего пользования.

Стефани поразмышляла над этим еще чуть-чуть, потом встряхнулась и вгляделась в деревья позади дома и примыкающие теплицы, тоскуя на грани физической боли. Какие-то дети знали, что хотели быть космонавтами или учеными еще до того, как научились произносить эти слова, но Стефани мечтала не о звездах. Она мечтала о... зелени. Она мечтала побывать там, где еще никто не бывал, но не через гиперпространство, а по теплой, живой, дышащей планете. Она мечтала о водопадах и горах, деревьях и животных, никогда не слыхавших о зоопарках. И она мечтала о том, чтобы оказаться первой, кто увидит их, изучит, поймет, защитит...

Может быть, это из-за родителей, задумалась она, на время забыв об обиде на отцовские ограничения. Ричард Харрингтон обладал степенями как в земной, так и ксено-ветеринарной медицине. Из-за этого он гораздо больше ценился бы на таком пограничном мире, как Сфинкс, чем на родине, но время от времени к нему обращалась Лесная служба Мейердала. Это привело Стефани в гораздо более тесную близость с животным царством ее родного мира, чем когда-либо посчастливилось бы большинству детей ее возраста, а работа ее матери генетиком растений — еще одна профессия, так необходимая на новых планетах — помогла ей оценить всю красоту причудливых связей флоры Мейердала.

Вот только потом они приволокли ее на Сфинкс и заперли в глуши.

Стефани скорчила гримасу в новом приступе раздражения. С одной стороны, она до глубины души возмущалась отъездом с Мейердала, а с другой стороны, пришла в восторг. Несмотря на мечты о карьере в Лесной службе, мысль о космических кораблях и межзвездных путешествиях захватывала. А также мысль об иммиграции во время спасительной миссии по оказанию помощи колонии, почти уничтоженной эпидемией. (Впрочем, она признавала, что восторг не продержался бы долго, если бы врачи не нашли лекарство от этой эпидемии). Лучше всего было то, что, благодаря профессиям ее родителей, Звездное Королевство согласилось оплатить стоимость перезда, а это, вкупе с их сбережениями, позволило им купить большой участок земли в свое личное пользование. Усадьба Харрингтонов представляла собой примерно прямоугольник, разбросанный на крутых склонах Медностенных гор и выходящий на океан Таннермана, длиной стороны в двадцать километров. Не двадцать метров границы их участка в Холлистере, но двадцать километров, то есть он был размером с весь их прежний город! А еще усадьба прилегала к области, которую уже успели выделить под крупный заповедник.

Но существовало несколько обстоятельств, о которых Стефани на радостях не задумалась. Например, то, что их усадьба находилась почти в тысяче километров от чего-либо отдаленно похожего на город. При всей своей любви к дикой природе, она не привыкла жить в такой дали от цивилизации, а из-за расстояний между поселениями отцу приходилось проводить ужасно много времени в воздухе лишь для того, чтобы добраться от одного пациента к другому. Хорошо хоть планетарная инфосеть помогала ей не отставать в учебе — более того, она была первой в своем классе (опять), несмотря на переезд, и еще на шестнадцатом месте в текущем планетарном шахматном турнире — и она любила ездить в город (когда отсталость Твин Форкс не служила доводом в переговорах с родителями). Но так как никто из ее ровесников в Твин Форкс не обучался по ускоренной программе, их не было ни в одном из ее классов, ну а поселению абсолютно не хватало всех прелестей почти полумиллионного города.

И все же Стефани смирилась бы с этим, если бы не два других обстоятельства: снег и гексапумы.

Она зарыла носок ботинка в хлюпающую слякоть за нижней ступенькой веранды и насупилась. Папа предупредил ее, что они приедут прямо в канун зимы, и она думала, что готова к тому, что их ждет. Но на Сфинксе слово “зима” приобрело совершенно новое значение. Снег был восхитительной редкостью на теплом, мягком Мейердале, но зима Сфинкса продолжалась почти шестнадцать земных месяцев. Это составляло одну десятую всей прожитой ею жизни, и в конце концов ее просто стало тошнить от снега. Папа мог сколько угодно утешать ее тем, что остальные сезоны будут такими же длинными. Стефани ему верила. В мыслях она даже допускала, что пройдет еще четыре полных земных года до возвращения снега. Но этого ей еще не довелось испытать, а сейчас у нее была только грязь. Много-много грязи, только начавшие набухать почки на лиственных деревьях и скука.

И, напомнила она себе, нахмурясь, еще было обещание ничего не делать с этой скукой, которое отцу удалось у нее вырвать. Наверное, ей следовало бы радоваться, что они с мамой так волнуются за нее, но это было так... так коварно с его стороны заставить ее дать подобное обещание. Все равно что сделать Стефани своей собственной тюремщицей, и он это знал!

Снова вздохнув, она поднялась, сунула кулаки в карманы куртки и направилась к кабинету матери. Она сомневалась, что ей удастся убедить маму помочь ей переубедить, но попытка не пытка. Может, хотя бы получит от нее чуточку сочувствия.


Перевод: Natalie, Д.Л.Горбачев