Линда Эванс — Приблуда


Когда объявился приблуда, доктор Скотт МакДаллан потел и ругался, пытаясь развернуть извивающееся тельце неблагодарного маленького демона — пытающегося родиться ногами вперед младенца.

Если бы не то, что все предыдущие роды миссис Цивоник были лёгкими и проходили без осложнений, он бы уже сделал кесарево сечение. Но повернуть младенца было несложно, и мониторы не показывали тревожных симптомов ни у матери, ни у ребенка, поэтому вместо того, чтобы сделать разрез и уложить женщину на больничную койку на несколько дней, он принял решение дотянутся до ручки ребенка и развернуть его в правильное положение. Миссис Цивоник держалась хорошо, даже отпускала шутки, несмотря на кативший градом пот, и раздававшиеся время от времени, когда наступали схватки, мычание, всхлипы и стоны. Скотт как раз достал до ножек ребенка и задался про себя вопросом, почему он вообще решил, что это будет просто, стараясь при этом не обращать внимания на издаваемые Эвелиной Цивоник звуки, когда на него обрушилась волна эмоциональных страданий, достаточно сильная, чтобы заставить его выпучить глаза.

Невольный всхлип и резкое движение вызвали у его пациентки изумленный возглас:

— Док?

Скотт моргнул, борясь с подступающей паникой, и сумел выдавить из себя:

— Э-э, простите. Никаких проблем, вы в порядке и ребенок в порядке.

“Ради Бога, Скотт, возьми себя в руки! Пока твоя пациентка не решила, что ты такой же псих, как и некоторые из твоих предков. Которых сожгли на костре...”

Эвелина Цивоник приподнялась достаточно, чтобы взглянуть поверх своего раздутого живота.

— Это хорошо. Но вы выглядите не очень.

За дверью спальни семьи Цивоник Фишер — которому дозволялось разгуливать по дому и кабинету Скотта, но не по домам его пациентов — начал очень взволновано мяукать. Скотт на самом деле никогда не слышал, чтобы древесный кот издавал подобные звуки, а эмоциональный поток, который обрушивался на него от спутника, был достаточно мощен, чтобы он признался.

— Я, точнее мой древесный кот, не в порядке.

— Ваш древесный кот? — повторила она. В этой фразе пробился оттенок страха. На своих соседей древесных котов люди смотрели с благоговением и немалой долей тревоги, поскольку практически никто не был уверен, как следует вести себя в их присутствии.

— Да. Он расстроен, очень расстроен. Я не понимаю почему. — “Осторожнее, Скотт... тут ты вступаешь на тонкий лед”. — Я никогда не слышал, чтобы он издавал подобные звуки, — добавил он, взволнованно оглянувшись на закрытую дверь спальни.

— Ну, у меня пока до серьезной стадии дело не дошло, — неуверенно заявила Эвелина, на этот раз с большей тревогой. — Если с древесным котом беда, вам следует пойти посмотреть, что произошло. Если он поранился или заболел... ну, я-то никуда не денусь, так что вам стоит сходить посмотреть.

Профессиональная этика, конечно, не допускала подобных поступков. Оставить пациента посреди операции только для того, чтобы успокоить друга было недопустимо. Но и острое беспокойство Фишера оставить без внимания было нельзя. Фишер, естественно, знал, как открываются двери, а дверь спальни была закрыта, но не заперта. Скотт заколебался, разрываясь между потребностью убедится, что его драгоценный друг не подвергается опасности, и необходимостью помочь появиться на свет этому ребенку.

— Почему бы вам не позвать его сюда? — предложила Эвелина, правильно истолковав его колебания. — Ирина рассказывала нам всем про Фишера и показывала фотографии, но я никогда не видела древесного кота вживую. — Задумчивая нотка в её голосе мгновенно разрешила сомнения Скотта.

— Спасибо. Фишер! Зайди, Фишер, здесь не заперто!

Дверь распахнулась и через комнату по направлению к плечу Скотта метнулась кремово-серая пушистая тень. Он тихо охнул от толчка, так как одна его рука всё ещё была погружена в лоно Эвелины Цивоник, где под его пальцами брыкался и ворочался ребенок.

— Мяу! — Древесный кот коснулся его щеки обеими передними лапами и нетерпеливо показал на окно.

— Что? Снаружи какая-то опасность?

Но ощущение, которое ему передавал спутник, который был рядом с ним вот уже почти двенадцать стандартных месяцев, говорило о другом. Со временем Скотт стал лучше разбираться в эмоциональных “посланиях” Фишера. Благодарить за это надо было нечто вроде способности к эмпатии, доставшейся ему от кельтских предков. “Способности”, которая на рациональном, научном уровне всё ещё казалась ему бредовой. Когда это впервые проявилось с Фишером, он решил, что у него в буквальном смысле галлюцинации. Истина определилась позднее — и это было чуть ли не хуже, чем галлюцинации. На Сфинксе наследие, полученное им от длинной линии знахарей, фокусников-шарлатанов и прочих разнообразных психов, встретило бы только скептицизм и насмешки. Но были человеческие миры, где претензии на способности вроде тех, что заявляли его более... экстравагантные родственники (все по материнской линии, слава Богу, так что фамилия МакДаллан никоим образом с этим не связана), наказывались заключением под стражу за мошенничество — или прямо считались проявлением безумия.

То, что он сейчас получал от Фишера, было ощущением не столько того, что снаружи какая-то опасность, сколько того, что кто-то снаружи в опасности. Или, возможно, в беде. Также было предельно ясно, что Фишер хотел, чтобы он вышел наружу, и немедленно.

— Фишер, я не могу сейчас выйти. Я пытаюсь помочь ребенку родиться.

Травянисто-зеленые глаза огорченно сверкнули. Древесный кот издал жалостный звук. И тут в доме раздался хор детских голосов.

— Папа! Иди скорее!

— Это древесный кот, папа!

— Тётя Ира! Быстрее! Здесь древесный кот!

— Он болен или ранен, или ещё что-то! Скорее, папа! Скорее, тётя Ира!

Скотт и Эвелина Цивоник обменялись удивленными взглядами.

— Идите, — решительно заявила Эвелина. — Я уже родила шестерых. Этот родится нормально, будете ли вы сидеть здесь и изнывать от беспокойства, или оторветесь на пять минут и, может быть, спасете чью-то жизнь. Вы единственный доктор на сотню километров. Если там раненый древесный кот, то прямо сейчас ему вы нужнее чем мне. Кроме того, — она криво, измученно ухмыльнулась, — я смогу передохнуть от этой пытки.

Скотт залился краской; он продолжал попытки развернуть младенца одновременно пытаясь понять, что происходит с Фишером и “пытка”, по-видимому, было правильным словом для описания ощущений бедной Эвелины Цивоник.

Фишер снова прикоснулся к его щеке.

— Мяу? — звук брал за душу, отказать было нельзя.

— Спасибо, — с искренней признательностью сказал Скотт. — Я никогда не видел Фишера настолько расстроенным. Только туда и обратно.

Он вынул руку из матки миссис Цивоник и потянулся за полотенцем. Замечание о том, что Фишер расстроен сильнее, чем когда-либо раньше, не было вполне правдивым; но Скотту не хотелось говорить о ранениях, полученных им в тот день, когда они с Фишером свели знакомство столь достопамятным способом. Древесный кот спас Скотту МакДаллану жизнь. Самое меньшее, что он мог сделать, это отплатить той же монетой попавшему в беду коту.

Поэтому он торопливо вытер руки и выскочил наружу, где дети Цивоников выплясывали вокруг отца, Александра Цивоника, и его младшей сестры Ирины Кисаевой. Александр и Ирина стояли в добрых двадцати метрах от дома, уставившись на нижние ветви частокольного дерева. Скотт едва ступил за порог, когда его пронзил самый наполненный болью звук, какой только он когда-либо слышал от какого-либо живого существа. Звук вздымался и падал, подобно сошедшему с ума баньши, его переполняла боль, выдержать которую было невозможно. Фишер, сжавшийся у него на плече, обернул хвост вокруг горла Скотта и беспрерывно дрожал:

— Мяу!

Скотт перешел на бег, на ходу подняв руку, чтобы приласкать своего спутника.

— Где он?

Александр указал. Скотт уставился на высокое частокольное дерево, ближайшее к дому Цивоников, на одну из длинных, идеально горизонтальных ветвей, из-за которых частокольное дерево и выглядело так необычно.

— Вон там, наверху.

Скотту пришлось присмотреться, и он заметил возле ствола древесного кота, сидящего на задних лапах как земной хорек. Он выглядел тоньше и длиннее хорька, но голова и некоторые другие черты напоминали скорее кошачьих. За исключением, конечно, шести лап — характерной черты, общей у древесных котов и огромных смертоносных сфинксианских гексапум, на которых те были очень сильно похожи во всем, кроме размера. Древесный кот, вопивший на частокольном дереве на заднем дворе Цивоников, был крупнее Фишера, около семидесяти сантиметров в длину не считая цепкого хвоста, вместе с которым он был практически вдвое длиннее. Однако маленький древесный житель выглядел слишком тонким для своей длины. Он действительно выглядел больным — или раненым. Его шубка, как и у Фишера, была крапчатой кремово-серой, но даже с такого расстояния Скотт мог видеть грязь и темные потеки, подозрительно похожие на кровь.

— Фишер? — пробормотал он, пытаясь лаской унять бившую его маленького друга дикую дрожь. — Он ранен? Если я смогу забраться туда и обработать раны...

Вопли, от которых бежали мурашки по спине, оборвались. Странный древесный кот издал жалобный звук, еле слышный из-за расстояния, а затем, запинаясь, начал спускаться по стволу на землю. Пульс Скотта зачастил. Ему хотелось броситься вперед, к нему, но он боялся его спугнуть.

— Александр, — сказал он вполголоса, — Думаю, вам с Ириной следует увести детей назад в дом. Если что-то его спугнет, у нас может больше не оказаться шанса оказать ему помощь, а на мой взгляд помощь ему очень нужна.

Александр кивнул с мрачным выражением на лице.

— Пойдемте, дети. И никаких споров!

Ирина Кисаева невольно бросила взгляд в сторону Скотта. Её ярко-голубые глаза омрачала тревога. Из всех людей, встреченных Скоттом до того, как быть принятым Фишером, похоже только Ирина понимала глубину связи между ним и этим замечательным существом, вошедшим в его жизнь почти целый стандартный год назад. Овдовевшая, когда её мужа унесла эпидемия, опустошившая население Сфинкса, Ирина за последние пару лет стала ему близким другом. Скотту нравилось её общество, её быстрый, острый разум и способность заставить его чувствовать себя отдохнувшим и расслабившимся, даже после трудного дня. Однако когда у Эвелины во время последней беременности обнаружились проблемы, она переехала к брату в усадьбу Цивоников — тем самым лишив Скотта восхитительной компании и случавшихся время от времени интуитивных прозрений сути его связи с древесным котом.

— Ирина, — немедленно сказал он, — я был бы признателен за помощь.

Её прекрасные глаза потеплели.

— Конечно, Скотт. С удовольствием.

Она тоже подалась к медленно спускавшемуся по стволу большого частокольного дерева древесному коту.

Скотт ждал, пока Александр не загонит детей назад в дом. Хнычущий древесный кот спустился до нижней ветви частокольного дерева, где и остановился, жалобно мяукая. Фишер ответил и ткнул в него лапой. Скотт с надеждой истолковал этот знак:

— Ничего, если я подойду к нему?

— Мяу!

Он не мог получить какого-либо осмысленного ответа от Фишера, но в эмоциональном отклике ошибиться было невозможно. Скотт поспешно подошел к стволу дерева и с нетерпением поднял глаза. Странный древесный кот дрожал, прижавшись к нижней ветви. Темные пятна всё-таки были кровью, давно высохшей, склеившей когда-то прекрасный мех в ужасный колтун. Древесный кот был слишком худ. На самом-то деле выглядел истощенным от голода. Был ли это изгнанник, которого не принимала ни одна община древесных котов? Были ли у древесных котов изгнанники? Как бы то ни было, Фишер явно побуждал Скотта помочь пришельцу, так что в поведении его собственного кота ответов на это не содержалось.

— Привет, — тихо сказал Скотт, обращаясь напрямую к сидевшему над ним древесному коту. — Могу ли я помочь? — Он проецировал все теплоту и гостеприимство, какие смог в себе вызвать.

Реакция кота его ошеломила. Изможденный кот издал переливчатый, отрывистый звук, спрыгнул на землю и бросился прямо к Скотту, обхватив его ногу передними и средними лапами и сжав её так, как будто его жизнь зависела от крепости этой хватки. Фишер спустился наземь, соприкоснулся мордочками с пришельцем начал издавать тихое урчание, знакомое Скотту по тем случаям, когда он сам пребывал в эмоциональном расстройстве. Скотт нагнулся и протянул руку. Окровавленный древесный кот ткнулся в неё головой, прося ласки, из-за чего Скотт задался вопросом, не жил ли этот кот раньше с людьми. Он ласково погладил кота, пытаясь осторожными прикосновениями выяснить, насколько серьезны его раны.

Ран, которые могли бы объяснить пятна крови, не нашлось. Не нашлось даже следов воспаления или опухоли. Но древесный кот жался к нему, дрожал и издавал отрывистые звуки, которые ужасали Скотта ничуть не меньше Фишера, судя по эмоциональной ауре, излучаемой его собственным котом. Что-то воистину страшное произошло с этим древесным котом — и у Скотта было сильное предчувствие, что, чем бы оно ни оказалось, это означало серьезные проблемы для него и его спутника. Когда Скотт попытался взять древесного кота на руки, тот издал испуганный вопль, из-за чего Фишер обнял его передними лапами за плечи. Мгновением спустя грязный, испятнанный кровью древесный кот вскарабкался на руки Скотту и прижался к нему. Фишер запрыгнул на своё обычное место на плече Скотта, продолжая тихо урчать.

Ирина колебалась в некотором отдалении, неуверенно закусив губу. Скотт легким движением головы поманил её, и она медленно подошла, пока Скотт продолжал успокаивающе поглаживать болезненно худого древесного кота. Когда Ирина подошла к ним, приблуда издал странный, мяукающий звук, уставившись на неё травянисто-зелеными глазами, глубокими и исполненными боли, как у страдающего ребенка.

— Бедняга, — мягко прошептала она, осторожно протягивая руку.

Дрожащий древесный кот позволил её коснуться себя, и даже слегка выгнул спину оставаясь у Скотта на руках, когда она ласково его погладила. Но прижимался приблуда к Скотту, вцепившись всеми лапами в его рубашку.

— Интересно, позволишь ли ты занести себя внутрь? — спросил вслух Скотт, аккуратно направившись к дому Цивоников. — От тебя остались только кожа да кости. Тебе необходимы вода, еда и Бог знает что ещё. — Торчащие ребра говорили о длительном голодании, а потрескавшаяся, сухая кожа вокруг губ и глаз, а также на ладонях означала, что он также страдает от обезвоживания. Скотт нежно поглаживал несчастного кота и тихо шептал ему, пока они с Ириной медленно приближались к метровой толщины каменным стенам дома Цивоников. Беглое обследование показало, что древесный кот был самцом и — к счастью — не имел ран, не смотря на засохшую у него на шерсти кровь.

Ирина позвала брата.

— Алек, бедняжка умирает от голода. Найди для него остатки мяса, блюдце с прохладной водой, и что там у нас осталось от вчерашнего обеда!

— Карл, вытащи остатки индейки, — сказал Александр, шикнув на детей. — Нет, Лариса, потом посмотришь, когда с котом всё будет в порядке. Надя, пойди проверь, как там мама. Стася, найди коту воды. Грегор, налей горячей мыльной воды и прихвати стопку чистых полотенец.

— Да, папа.

Дети разбежались.

— Кухня здесь, — проводил их в дом Алек.

Скотт осторожно зашел внутрь со своим неожиданным пациентом и идущей по пятам Ириной и оказался в ярко освещенной кухне, где Карл — старший сын — как раз нес блюдо с громадной, наполовину съеденной индюшкой. Мальчик поставил блюдо на широкий деревянный кухонный стол, сделанный с расчетом на растущую семью.

— Кушай, — застенчиво обратился мальчик к взъерошенному древесному коту, щеки его порозовели от волнения. — На здоровье.

Стася, средняя дочь Цивоников, с круглыми от изумления глазами тащила тазик с водой. Скотт опустил на стол тощего древесного кота. Тот помедлил мгновение, как будто убеждаясь, что предложение было искренним, а затем вгрызся в тушку с волчьим аппетитом. Дети не решались приблизиться, увлеченно уставившись на удивительное создание, сидевшее у них на кухонном столе; очень немногие люди на самом деле видели одного из них собственными глазами. Даже флегматичный широкоплечий Александр Цивоник подошел посмотреть, как изголодавшийся древесный кот разделывает тушку удивительно изящными лапами, и явно был очарован видом миниатюрного разумного гостя.

Скотт мягко улыбнулся.

— Фишер, — сказал он, поднимая руку, чтобы погладить друга, — теперь я должен вернуться и помочь родам. Можешь остаться с ним?

Скотт не представлял, сколько из того, что он говорил, древесный кот на самом деле понимал, но у них с Фишером обычно не возникало проблем при общении на простые темы. Фишер просто спустился у него по руке и спрыгнул на стол, мягко урча потрепанному древесному коту, который усердно набивал пасть оторванными кусочками индейки. Скотт стянул с себя испачканную рубашку, благодарно улыбнулся Ирине, потащившей её в прачечную, вымыл руки горячей водой с мылом, продезинфицировал их и заторопился к миссис Цивоник.

— Мама в порядке, — немедленно заявила Надя, старшая из дочерей Цивоников. — Как там древесный кот? — с нетерпением добавила она, бочком двигаясь к гостиной.

— Ест вашу индюшку, оставшуюся от обеда. Иди, посмотри сама.

Девочка метнулась к двери. Когда Эвелина подняла на него глаза, Скотт понял, что его пациентка взволнована не меньше дочери.

— Он не ранен? — с тревогой спросила она.

Миссис Цивоник явно не меньше её мужа была встревожена внезапным появлением больного древесного кота. О них было известно так мало, что появления здорового кота зачастую было достаточно, чтобы вывести из равновесия самых невозмутимых поселенцев; изголодавшийся кот с окровавленным мехом был источником неподдельной тревоги — и Эвелина Цивоник была не единственной, кого пугали мысли о причинах такого состояния кота. Скотт и сам был заметно обеспокоен, хотя почти целый стандартный год ежедневного общения с древесным котом приучил его к их временами странным привычкам и манерам.

И последнее, что было нужно Эвелине Цивоник, пока она не разрешится от своих трудных родов, было беспокойство по поводу такого неожиданного развития событий. Он попытался успокоить её, возобновляя прерванную работу с ребенком.

— Нет, я не нашел каких-либо ран. Конечно, я не рискну предположить, когда он последний раз ел или пил, но индюшку он пожирает так быстро, как только успевает отдирать мясо от костей, так что с аппетитом у него всё в порядке.

— Надя сказала, что он покрыт засохшей кровью? — беспокойство всё ещё бороздило её лоб морщинами.

— Да, но это не его кровь. Что бы там ни случилось, мы не можем достаточно эффективно общаться с древесными котами, так что я сомневаюсь, что мы когда-либо узнаем, откуда взялась эта кровь. Главное, — он уверенно, ободряюще улыбнулся ей, — что ваш маленький сосед в порядке, так что не стоит о нём беспокоиться. Поэтому давайте-ка расслабимся и произведем на свет вашего ребеночка, а?

Эвелина Цивоник ответила ему бледной улыбкой, кивнула, вцепилась в кровать и застонала, когда очередные схватки сотрясли её тело. Скот снова потянулся к непокорному младенцу, пытающемуся родится ногами вперед, и сосредоточенно нахмурился, действуя полагаясь на осязание и инстинкт. После нескольких минут неловкой борьбы, за время которых Эвелина простонала только несколько раз — терпеливая женщина, — усилия Скотта наконец-то увенчались успехом.

— Ага! Готово! — Скотт осклабился, когда ребенок, наконец, поддался его шарящей руке в достаточной степени, чтобы развернуть его внутри утробы его матери. — Головой вниз и готов к появлению. Так, Эвелина, давайте-ка наконец родим вашего очередного сыночка!


Перевод: Д.Л. Горбачев